Жизненный поток

Начала писать свою книгу. Не знаю, интересно ли кому будет ее читать, но мне необходимо это сделать. Чувствую тянущую потребность изложить все накопившееся, материализовать пережитый опыт. Какая она будет? Не знаю. Трудно определиться даже с жанром. Хочу свить ее из трех потоков - эзотерических знаний, астрологии и реальной судьбы. Эдакие три отдельные пряди, которые в итоге сплетаются в одну косу - в жизнь.

Сплетаются миры в живые пряди,

Тугой косой обвив ее чело.

В сияющем венце дух вечности витает,

И нити серебра Землею намело.


  • С. 1.

Я родилась в добропорядочной педагогической семье; мой папа преподавал в институте, мама работала воспитателем в детском саду, а бабушка начинала нашу педагогическую династию, учительствуя в мужской школе на Якиманке. Однажды, удовлетворяя внезапно вспыхнувшее любопытство, я углубилась свою в генеалогию и обнаружила, что почти все остальные предки были инженерами или военными. Одного даже удостоили чести быть в команде машинистов первого российского поезда, прокатившего с ветерком из Питера в Царское село нашего Государя Императора.

А самый далекий пра-пра-прадед, информацию о котором удалось откопать, оказался итальянцем из армии Наполеона. При отступлении французских захватчиков его, раненого, оставили в деревне под Смоленском. Видно, времени у моего пра-пра-прадедули хватило не только на лечение, но и на любовь с милой аборигенкой, в результате которой появился русский бамбино с черными кудрями. Кстати, горячая кровь и черные кудри южно-европейского красавца мощно проявились во внешности и в характере моего младшего сына. Конечно, интересно было бы порыться в родовых истоках обстоятельно, но все руки не доходят. Может, дети или внуки заинтересуются, что-то увлекательное раскопают и расскажут мне, ленивой бабуле. Ну, а о более близких предках я, естественно, знаю чуть больше.

Мои родители начали свою семейную жизнь в трехэтажном особняке на Шаболовке. Их симпатичный домик стоял прямо у стены Донского монастыря. Кстати, он и сейчас там обитает, правда, благодаря строительному тюнингу, приобрел купеческую важность и респектабельность.

Только не подумайте лишнего, мои предки занимали только одну двадцатиметровую комнату в коммуналке на первом этаже. Там дружно и плотно размещались бабушка с дедушкой, мама с папой и я. Думаете все? Нет. Еще три маминых брата – Коля, Сергей, Витя и сестра Лена. Еще и кошка. Конечно, было тесновато; спальных мест катастрофически не хватало, поэтому моя тетушка, которая всего на шесть лет была старше меня, спала на стульях, приставленных к пианино. Ну, а мне, как грудному, только народившемуся ребетенку, привольно жилось и в коляске.

Количество метров, приходящееся на одного человека, было сильно меньше существующей в то время нормы, поэтому родителям вскоре после моего рождения выдали ордер на отдельную жилплощадь. И переехали мы с мамой и папой в старый двухэтажный деревянный дом, стоящий здесь же, прямо во дворе бабушкиного особняка.

В этом доме скрипело все: и темная лестница, ведущая на наш второй этаж, и двери, и стены, и пол с огромными щелями. Снизу доверху его пронизывала старая печь, которая жутко завывала и гудела зимними вечерами. Мне казалось, что она мечтала не уютно обогревать жителей старого дома, а набраться смелости и однажды рычащей ракетой взмыть в небо. Часть этой печки, проходившей через нашу комнату, и около которой стояла моя кроватка, была облицована белым кафелем; зимой ладошки к ней сами тянулись, а летом не хотелось даже мизинчиком касаться холодной скользкой поверхности.

Это чудище во время моего еженедельного купания в большом железном тазу на общей кухне, становилось беспощадным врагом - страшным огнедышащим драконом, убежать от которого было невозможно. Она раскалялась так, что из ее пасти во все стороны летели искры, а от жара было невозможно дышать. Эту еженедельную экзекуцию, называемую мамой "купание", я боялась и ненавидела. Малого того, что огонь, жар и духота меня убивали; еще приходилось испытывать жгучий стыд от вынужденной демонстрации своего голенького тельца соседям, разгуливающим по кухне с кастрюлями и чайниками в руках.

Места в нашей крошечной комнатенке хватало только на мою детскую кроватку, родительский матрац, к которому папа прибил ножки, и на маленькую этажерку для книг. Где лежали все наши вещи, я что-то даже вспомнить не могу. Роль стола, на котором мы ели, и где папа работал над диссертацией и лекциями, выполнял широкий подоконник.

Этот темный старый деревянный дом мне совсем не нравился, поэтому я часто бегала к бабушке. Отмечусь у мамы, мол, пошла гулять во двор, а сама ныряю к бабуле. Пристроюсь где-нибудь в уголке дивана и тихонько наблюдаю за всем происходящим. В эти моменты я надевала шапку-невидимку и превращалась в чуткую антенну, впитывающую все увиденное и услышанное. Как Коля влюбился на международном фестивале молодежи и студентов в девочку из Чехословакии; но поддерживать отношения с иностранкой запрещало какое-то КГБ. Как можно из одной пачки пельменей приготовить и первое, и второе на всю семью; хорошо, что не компот сварить. Как пристают к Ленкиным подружкам ребята из соседнего ремесленного училища, которые ходили мимо нас в столовую завода "Красный пролетарий".

Кстати, мы с бабушкой тайком бегали в "кырпыр" (так смешно жители нашего района называли большущий металлообрабатывающий завод), чтобы полакомиться холодным свекольником. Он такой вкусный был! Кисленький, холодный, сочного фиолетово-красного цвета с островком белой сметаны и с круглым желтым глазом половинки вареного яйца! Аромат душистого черного хлеба, куски которого свободно лежали на каждом столе, довершал любимую гастрономическую картинку. Но о наших кулинарных вылазках я молчала как партизан; иначе, бабушке бы здорово влетело от мамы за кормешку в общепите.

В моем любимом особнячке на Шаболовке всегда шумела молодежь, обсуждая свои дела и веселясь; на столе сама собой появлялась какая-то еда, живущая там вперемешку с чистыми и грязными тарелками; дед дымил «Беломор» и читал вечную «Правду», неразлучная кошка терлась о его ноги и довольно урчала. Бабушка, в неизменном байковом халате, не обращая внимания на этот караван-сарай, что-то читала или листала любимый "Огонек". Все это бурлило под аккомпанемент непрестанно бубнящей, никогда не выключаемой черной тарелки радио. Сейчас из такого бедлама я бы убежала без оглядки, а в детстве дом бабушки для меня всегда был чем-то теплым, интересным и очень добрым; в нем дышалось вольно и беспечно; через его окошки я узнавала - какой он, мир.

Бабушка с дедом у меня были удивительные. Они никогда ни к кому из детей и внуков не лезли в душу, не поучали, назойливо не навязывали мудрых советов. Просто жили, спокойно занимаясь каждый своим делом, никого не напрягая, щедро даря свободу всем пятерым детям. Бабушка была женщиной крупной, статной, а дед – щупленьким, похожим на воробья; вместе они смотрелись немного комично. Не представляю, как им удалось прожить вместе до самого конца, ведь они были такими разными.

  • С.2.

Мой дед, Петр Филиппович Солдатенков, прошел всю войну связистом; вернулся домой в звании капитана и с серьезной контузией. Он никогда не говорил о той страшной пятилетке, видно, горя испил до дна. Сколько я к нему не приставала: <Расскажи про войну, ну, расскажи>, он ни разу даже мне, внучке, об этих годах не произнес ни слова. Только однажды у него вырвалось: <Я жив, а их нет>. Медали и ордена он прятал в коробку из-под обуви в дальний угол шкафа. Видно, ему очень хотелось забыть это черное время, но оно никак не уходило, да и несмышленыши внуки, постоянно теребили душевную рану назойливыми расспросами.

Когда мы с младшим братом забегали к деду и бабушке, то частенько лазили в шкаф и вынимали коробку с дедовыми медалями и орденами. Обычно, я посмотрю-посмотрю и убегаю к бабушке. А брат, Василий, всегда пытался пристроить их на себя. Больше всего он любил одну яркую блестящую золотую медаль. Прицепит на карман рубашки и ходит, сияет так же, как и она. Дед с бабушкой смотрят на Васисуалия и хитро улыбаются. А когда мы немного подросли и научились читать, то при очередном налете на заветную коробку сообразили, что на любимой медали было написано: "Мать-героиня". Оказывается, это была бабушкина награда.

Напоминали о войне и "ветеранские" подарки, которые начали ежегодно давать после празднования двадцатипятилетия Победы. Дед так и не получил ни одного; принципиально. А бабушка тайком бегала за продуктовыми заказами, ведь жили они совсем не богато.

9 мая мы обязательно приходили к деду в гости. Раньше это у всех был почти семейный праздник, который начинался с просмотра утреннего парада по телевизору. Я никогда не могла понять, чего интересного ежегодно смотреть совершенно одинаковые парады, ведь скукотища! Но дед каждый раз увлеченно выискивал что-то новенькое: то в приветствии командующего, то в порядке прохождения войск, то в какой-то технике, проезжающей по Красной площади.

После этой игры "Найди отличия" мы шли гулять в парк Горького смотреть на ветеранов и дарить им тюльпаны и нарциссы. Ну, а к вечеру у праздничного стола собирались родные, друзья, соседи. Первомай в те далекие годы официально в стране отмечали намного шире, торжественнее, чем День Победы, не как сейчас. Но 9 мая был более камерным, человечным праздником, трогал душу каждого, ведь не было ни одной семьи, которую не затронуло страшное горе.

Пока мы гуляли, дед готовил праздничный стол - это действо на День Победы он не доверял никому. Меню ежегодным разнообразием не отличалось: традиционное заливное из куриных потрохов, свой ржаной квас, селедка с кольцами лука. За столом дед выпьет молча рюмочку, другую, расслабится и начинает рассуждать о хозяйстве: как выгодно выращивать хрен; как надо делать свое вино из лесных ягод; сколько пользы и прибытка от пчел.

Ему всегда хотелось иметь свое крепкое хозяйство; видно, гены ближайших предков заводчиков были сильны. Но бабушка в этом деда не поддерживала. Она была учительницей в школе, любила лежать на диване и читать книжки. Не имея поддержки и помощи ни от своей второй половинки, ни от детей, дед сам реализовывал неугомонную страсть как мог.

К празднику он всегда делал окрошку на своем ржаном квасе - странной мутной жидкости с серой пенкой на поверхности. Я понимаю, что дед старался: специально ездил в деревню за ржаной мукой, загодя намешивал квас, выдерживал его несколько дней; возился честно. Но ни смотреть, ни нюхать, а тем более пробовать это кулинарное произведение совершенно не хотелось. Только мой папа из солидарности и уважения отважно ел фирменную окрошку, да еще и похваливал.

А летом дед обожал собирать и заготавливать на зиму грибы. Наверное, они были вкусные, но куча засоленных вместе с грибами иголок, листиков и жучков с червяками почему-то аппетита у меня тоже не вызывали. Зато сушеные белые у него получались отлично. Дед грибы высушивал особым способом: он заполнял песком чугунок, втыкал в него лучинки с насаженными на них беленькими, которые только принес из леса. Вот это было чудо!

Ну, а его соленые огурцы - это песня. Дед неизменно каждое лето солил трехлитровые банки огурцов на зиму. О холодильниках тогда никто и мечтать не смел, подполов в московских квартирах, естественно, не было, какие уж заготовки в городских условиях. Но когда в июле колхозные рынки ломились от дешевых хрустящих огурчиков, хозяйственный пыл деда разгорался и толкал на подвиги. Вот что он придумал.

В их доме на Донской улице во внутреннем дворе был крошечный цветник. Так, мой дед и закапывал банки с солеными огурцами в этом цветнике поглубже в землю! Он говорил, что в теплое время земля его запасы охладит, в холодное - согреет, а мы ранней весной будем объедаться его заготовками и хвалить за хозяйственную смекалку. Так-то это так, но ежегодно, при выкапывании своего продовольственного клада, дед традиционно лопатой разбивал почти все банки.

Вообще, он был наделен каким-то природным умом. Вот пример. Когда дед был еще мальчишкой, и летние каникулы проводил в деревне, случилось такое. Они с товарищами залезли в соседский сарай и напились еще не вызревшей браги. Животы, естественно, начали раздуваться, пухнуть. Итог был печальный - все умерли, кроме деда. Спасла его врожденная сообразительность: он вовремя додумался, что брагу в животе надо охладить, не дать ей разбухнуть. И просто простоял целый день в холодной воде в деревенском пруде, в компании с галдящими утками и гусями!

И еще я помню, что деда обожали кошки, они были его постоянные неразлучные спутницы. Вечно какая-нибудь мурка прибивалась к деду, и жила рядышком долго-долго. Стоило ему сесть, как кошка неизменно уютно устраивалась у него на коленях и засыпала. Очень странно было видеть мурок не на коленях у деда, а на его плечах. Живой пушистый воротник чувствовал себя там очень комфортно! И, вроде, он ничего намеренно не делал, чтобы завоевать любовь полосатых зверьков, но кошки его обожали до такой степени, что носили деду в подарок придушенных мышек. А как-то утром несколько штук мы увидели прямо на его подушке.

В какой степени кошки любили деда, в такой же ненавидели соседа по квартире, спившегося на северных шабашках мужичка. Квартира на Донском была спланирована так, что имела парадную дверь на улицу и второй выход во двор дома, так называемый "черный ход". Если первая дверь отличалась солидностью и звонком, то вторая была обшарпанной, вечно открытой труженицей. Однажды, дедова кошка выходила во двор, а соседу именно в этот момент приспичило дверь закрыть. Ну, полосатое чудо, как обычно, через дверной проем еле двигалось, почти плыло, будто специально дразня мужичка. Не опохмелившийся с утра сосед со всей дури размахнулся ногой, стремясь придать кошке ускорение. Умный зверек обернулся, промелькнула улыбка Чеширского кота, и молниеносно исчез в дверном проеме. Мужик среагировать не успел, и азартно врезал ногой по дверному косяку. Дом дореволюционной постройки, крепкий, кирпичный, стены метровые; ему ничего не было. А вот соседа увезли в больницу с серьезным переломом стопы. Да и для меня это происшествие даром не прошло, я услышала столько новых слов!

  • С. 3.

Мама очень хотела назвать свою первую дочку Валерией. Но за день до моего рождения умерла бабушка, папина мама Анна Григорьевна. Судьба распорядилась по-своему, и появившуюся на свет девочку по настоянию папы пришлось зарегистрировать Анной. Свое имя я никогда не любила, есть на нем какая-то печать тяжкого груза, долга, креста; но оно уж точно лучше, чем Валерия. С моей строгой внешностью, далекой от пухленькой курносой миловидности; с неумением открыто, просто и приветливо общаться; да и с именем Валерия Львовна, я бы только отпугивала людей.

Если смотреть со стороны, то мое детство было, определенно, счастливым. Крепкая интеллигентная московская семья, родители без порочных привязанностей, культ детей, достаток немного выше среднего. Но мне дома жилось не очень комфортно, душевной близости с мамой я никогда не испытывала, да и папа, погрязший в своих лекциях, не давал никаких шансов на общение. Как-то мама подхватила маленькую сестричку Татку и укатила с ней на дачу, оставив нас с папой вдвоем. Так за эти трое суток мы не сказали друг другу ни словечка, пару раз столкнулись в институте между лекциями и только поздоровались.

Мне очень не хватало папиного внимания, но он был так неразговорчив! В памяти осталось лишь несколько фраз, адресованных лично мне; тогда они не укладывались в голове, ломали мозг, шли вразрез с тем, что говорили вокруг. Как бы сейчас хотелось с ним пообщаться, узнать мнение по многим мучившим меня вопросам; сверить свои внутренние убеждения с его видением жизни. Но, увы, время ушло. Долго существовавшая в глупой девчонке наивная уверенность в вечной жизни родителей не позволила вовремя растормошить папу-молчуна, приоткрыть его душу, познакомиться с близким человеком, которого я совсем не знала, выпросить у него мудрых советов и наставлений. Эх, как же я была глупа и расточительна.

А причина холодных и формальных отношений с мамой, думаю, была в том, что она честно придерживалась всех постулатов существующей тогда советской системы воспитания. Да еще и возведенной в степень, благодаря своей профессиональной принадлежности к педагогическому клану. Мы не просто жили в семье, а нас с братом и сестренкой мама постоянно воспитывала, ставила в жесткие рамки установленных правил и норм. Редкие попытки что-то вякнуть поперек, пробурчать себе под нос, заканчивались увесистым шлепком по губам. Как-то Татка не вытерла лужу, оставленную щенком, так получила за это по лицу не маминой ладонью, а мокрой от собачьих писулей тряпкой.

Соблюдение режима в нашей семье доходило до абсурда. Например, уже будучи студенткой, я не могла убежать на лекцию, не съев обязательную тарелку овсянки. Каждое утро папа варил кашу и впихивал ее в меня, сдабривая тертой морковкой. И лечь спать я была обязана не позднее десяти вечера, хотя так хотелось погулять или кино по телеку посмотреть; не давали - режим. В комплекс правильного советского воспитания входило еще и закаливание. Я всегда спала с открытым настежь окном, зимой по утрам от холода зуб на зуб не попадал.

Правда, мне удалось откосить от холодного обливания. Папа стеснялся заходить ко мне в душ, поэтому о ходе закаливания спрашивал из кухни, помешивая традиционную кашу. Я пользовалась этой ситуацией, снижая температуру воды лишь до приятной прохлады. Но как-то, после уж очень морозного утра, которое ухитрилось залезть под одеяло и съесть все ночное тепло, мне захотелось сделать душ теплее обычного. Вероятно, от холода у меня что-то сдвинулось в голове, и я заменила закаливание прогреванием. Когда же процедура закончилась, и на папин дежурный вопрос о температуре воды я ответила, естественно, что она холодная, из открывшейся двери ванной на кухню предательски выплыли клубы горячего пара. Папа хмыкнул и отстал от меня с дурацким закаливанием.

  • С. 4.

Во времена моего детства, в середине прошлого века, народ в СССР жил примерно одинаково. Разлет величины зарплат у людей был незначительным. От получки до получки всем хватало на нормальную, как теперь говорят, "потребительскую корзину". Хлеб с маслом и колбасой мог себе позволить каждый. Правда, колбасой приходилось жертвовать, если семья начинала откладывать деньги на крупное приобретение.

А какую вкуснятину мы тогда ели! Любительская и Докторская колбаска, которую покупали только по сто или двести граммов в нарезку, растворялась в наших детских желудках моментально, уж очень аппетитно она благоухала, я уж не говорю о ее замечательном вкусе. Жаль, что тоненьких до прозрачности ароматных кусочков растущему молодому организму всегда не хватало, насытиться ими было невозможно. А хлеб по 28 копеек с хрустящей корочкой! Иногда часть батона уничтожалась уже по пути от булочной до дома. И тот хлеб черствел постепенно, не меняя своего вкуса; из него и сухарики получались замечательные.

Еще помню потрясающую селедку по рубль пятьдесят четыре! Она продавалась на развес прямо из больших плоских пятикилограммовых железных банок, на которых было написано "Сельдь тихоокеанская жирная слабосоленая". Чтобы не простаивать за дефицитом в длинных очередях, мы покупали целую банку и делили селедку между знакомыми. Конечно, это было не дешевое удовольствие, ведь мороженая треска продавалась по 54 копейки; хорошая говядина стоила два рубля. Но отказать себе в удовольствии кинуть в рот лоснящийся, почти белого цвета кусочек малосольной селедочки, да пустить вдогонку рассыпчатой картошечки синеглазки, было просто невозможно.

В советские времена многовариантности не наблюдалось не только в доходах, но и в условиях жизни людей. Ассортимент товаров в магазинах был крайне скудным; все прилавки, в какую торговую точку не зайди, выглядели близнецами-братьями. А длинная очередь семафорила - выкинули дефицит. Если говорить о продуктах, то в данную категорию входили, например, долговязые худющие куры по рубль тридцать две. Такую синюю птицу невозможно было запихать в сумку из-за клювастой головы, болтающейся на длиннющей шее, и растопыренных когтистых лап, неизбежно цепляющих прохожих. При этом пробегающие мимо особи женского пола не обижались и обязательно спрашивали: "Где дают?". В разряд продуктового дефицита входили венгерские баночки томатов и маринованных огурчиков, кукурузное масло, говяжьи сосиски по семь копеек за штуку, икра, шпроты, лосось, сервелат, растворимый кофе.

Задачу по нормальному вскармливаю домочадцев в советские времена можно было решать тремя путями. Убивать время и нервы в жутких очередях, стоически выдерживая ненавистное подталкивание кулаками в спину от сзади стоящих теток. Или найти варианты для покупки дефицита "из-под полы", или получать еженедельные и праздничные заказы на работе. Все три варианта были вполне реализуемы, поэтому сейчас я твердо уверена, что отцы нашего государства создавали дефицит искусственно, делая его важным инструментом управления населением.

Этот же принцип действовал и с непродовольственными товарами, благодаря чему все мы, сражаясь за дефицит, в итоге жили в квартирах-близнецах с идентичными мебельными стенками и хрусталем. Примерно одинаково и одевались.

Но такого распределительного механизма не было при Хрущеве. Отлично помню, как мама по пути из Морозовской больницы домой, когда меня выписали после удаления аппендицита, завернула в маленький деревянный рыбный магазин на Октябрьской площади, чтобы побаловать меня вкусненьким. Так вот, тогда прилавки ломились от кулинарного изобилия. Я отлично помню выставленные на витрине большие металлические лотки с черной и красной икрой, огромных рыбин с хищными мордами и костяными нашлепками на коже. А на стенных полках – затейливые пирамиды из баночек с крабами. Позже эти магазинные пирамиды составляли из лосося, а потом им на смену пришла сайра.

При Хрущеве было много отличных продуктов, но у большинства не хватало денег на их покупку. А при Брежневе у людей появились небольшие деньги, но все исчезло с витрин. Как в мудрой сказке Катаева про дудочку и кувшинчик: или усыпанные земляникой поляны, но ее некуда собирать, или есть кувшинчик, но нечем его наполнять. Очень жизненная ситуация.

 

Астросайт. Астролог Анна Кузнецова.

#fc3424 #5835a1 #1975f2 #9ada4e #a9f9a7 #1d3eff